Кажется, что нет ничего проще, чем написать мемуары, — ведь в них мы рассказываем о собственной жизни. Но на деле выходит иначе: авторов воспоминаний обвиняют в необъективности, прототипы героев остаются недовольны, а в целом книга оказывается чересчур подробной и скучной. «Теории и практики» поговорили с шотландской писательницей Дженис Гэллоуэй, которая приезжала на семинар «Британская литература сегодня» в Ясной Поляне, о том, как преодолеть страх чистого листа, зачем показывать мемуары друзьям до публикации и почему автобиография — это не просто задокументированная реальность.

Дженис Гэллоуэй

шотландская писательница, автор романов «The Trick Is to Keep Breathing», «Foreign Parts», «Clara», мемуаров «This Is Not About Me» и «All Made Up» (за которую она получила премию «Лучшая шотландская книга года») и нескольких сборников рассказов

— В книгах «This Is Not About Me» и «All Made Up» вы рассказываете о своем непростом детстве в непростой семье. Сложно ли делиться чем-то очень личным с читателями, с огромным количеством людей? Были ли у вас какие-то сомнения по этому поводу?

— А не надо думать о количестве людей. Мой муж — оперный певец, и он никогда не думает о зрителях в зале: у него голова занята мыслями о выступлении, о том, где стоять на сцене, не забыл ли он слова и так далее. И только на финальных аплодисментах он может вспомнить о людях, потому что это уже не мешает. С книгами то же самое: если ты постоянно размышляешь о том, что тысячи читателей будут разглядывать написанное под лупой, это ужасно тебя тормозит. Да и в принципе невозможно жить с мыслью «Я вот сейчас напишу и разочарую абсолютно всех!». Поэтому пока писатели работают над чем-то, они как бы находятся в пузыре, который защищает их от внешнего мира. Это важно, даже если их произведения основаны на реальных событиях. И если говорить о моих книгах, то нужно помнить, что они хоть и основаны на истории моей семьи, это лишь мой взгляд на происходящее.

— Мне как раз это и было интересно: насколько автобиографические книги близки к истине и есть ли в них место для вымысла?

— Конечно! И я не понимаю, как вообще можно обходиться без него. Ты же пишешь книгу, то есть по определению должен что-то придумывать. Я изначально вообще не планировала писать мемуары. У меня была другая идея: мне хотелось посмотреть, как взаимодействуют друг с другом люди внутри семьи. Я начала историю, но вскоре поняла, что один герой получается ужасно скучным, и подумала: «Хм, если сделать его женщиной, то будет гораздо интереснее, да и женщин я понимаю лучше». Теперь в ней было три главные героини, и страниц через десять меня осенило: боже праведный, да это же моя семья! Вот это мама, это — я, а это моя кошмарная сестра!

Письмо. Пьер Боннар. Около 1908 года

Письмо. Пьер Боннар. Около 1908 года

— То есть вы начали писать свою историю как художественную книгу?

— Да, а потом поняла, что можно продолжить эту игру. Ведь у тебя в любом случае есть только собственные воспоминания, только твой взгляд на жизнь, а всю правду не знает вообще никто. Какая тут объективность, когда речь про глубоко личное! Даже если в автобиографии полно точных дат, это все равно лишь твое видение событий, которые в эти даты произошли. И сами по себе числа ничего не значат, ни один читатель не скажет: «Боже, „1914“ на этой странице смотрится просто превосходно!» Мы читаем автобиографии ради чужих впечатлений и взглядов; можно сказать, что в них все — вымысел. Поэтому я решила, что мой автобиографический роман должен быть как можно ближе к истории, внутри которой я жила, но при этом писать его я буду как художественную книгу, в которой, например, герои много разговаривают. Речь помогает очень точно охарактеризовать людей. Какой прок от одних фактов? «Мой папа никогда не носил галстук» — и что теперь? Кому какое дело? Или, например, я хотела сделать сестру остроумной. Пускай она будет злой, но остроумной тоже. И тут без речи никуда, этого нельзя добиться, описывая одежду, нельзя просто написать: «Моя сестра такая была остроумная!»

Пускай люди говорят. Постарайся вспомнить, что они говорили. Говори за них. Мне, правда, всегда это казалось довольно пафосным, немного чувствуешь себя Богом. Но никак нельзя обойти тот неловкий факт, что в своей книге ты практически он.

— В книгах вы своих родственников показываете временами не с самой праздничной стороны. Не было ли у вас искушения что-то смягчить? И сложно ли в принципе отделить чувства от истории?

— Я начала писать роман, который в результате оказался историей моей семьи, когда все они уже умерли. Больше некого было обижать, некого ранить. Пока все были живы, я и подумать не могла о том, чтобы такое затеять, что-то меня останавливало. Сейчас я преподаю на курсах, помогаю людям рассказывать свои истории, и чаще всего первое, что они меня спрашивают при личной беседе, это «Какие моменты лучше пропустить?» и «Можно ли написать автобиографию и не показывать ее маме?» Причем некоторым из них уже сильно за пятьдесят! Этот вопрос кажется детским, но по сути они и есть испуганные дети: «Я люблю маму и не хочу, чтобы она расстраивалась».

— И что вы им отвечаете?

— Обычно я говорю так: «Ты пишешь чертову книгу, что ты хочешь с ней сделать? Похоронить ее в столе или опубликовать?» Обычно они все же хотят публиковаться. «Вот тебе и ответ, не такой уж это и сложный вопрос». — «Но как же мама?» Действительно, как же мама? Опубликуй книгу. А мамы уже много веков и тысячелетий принимают нас вместе со всеми нашими решениями, на то они и мамы. Твои родные рано или поздно узнают о том, чем ты занимаешься, и они не всегда одобряют твой выбор, но тут уж ничего не поделаешь. Так зачем запирать книгу в стол? Это так по-детски! Ты как будто пытаешься спрятать вместе с ней того ребенка, который все еще живет в тебе и боится огорчить маму. Но ты уже взрослый, а мама твоя еще взрослее, так что она сама разберется.

Пишущая женщина. Пьер Боннар. 1920 год

Пишущая женщина. Пьер Боннар. 1920 год

— Как вам кажется, все ли истории достойны того, чтобы их записывать, либо же у человека должна быть какая-то невероятная жизнь? Или достаточно того, что она кажется интересной ему самому?

— Если ему интересно, то не мне тут что-то говорить. Но вообще у тебя есть два варианта: ты можешь стать доктором для книги и попытаться ее подлечить, не докучая пациенту деталями и диагнозами. Либо же можешь спросить: «Ты правда хочешь знать, что я думаю?» Это прекраснейший вопрос, за которым обычно следует пауза. И удивительно: многие действительно желают услышать твое мнение. Но вообще я бы сказала, что очень часто люди приходят на курсы с чрезвычайно завышенными ожиданиями. Еще один вопрос, который они задают мне в самом начале, — «Как мне опубликоваться?».

— То есть они приходят с уже написанными книгами?

— Я их спрашиваю о том же самом. «Так у вас уже книга написана?» — «Нет, но…» Давайте тогда посмотрим поподробнее, что не так с этим вопросом. Мне кажется, у многих людей какое-то идиотское представление о том, как работают писатели. У них, может, в детстве была какая-то любимая книга и они думали, что это самое что ни на есть волшебство, когда по мановению твоей руки на странице вырастают люди, как у Ханса Кристиана Андерсена. Со стороны это кажется настоящим чудом. Но в жизни все не так. Вообще не так. Труд писателя — это во многом невероятно одинокое дело. Сейчас оно становится чуть менее одиноким и чуть более быстрым, потому что вы, ребята, печатаете со скоростью света. Но, например, я свой первый роман писала от руки — подумать страшно! Поэтому я стараюсь убрать из своего рассказа всю романтику и говорить о писательстве как о работе, а не о веселье. Есть другие люди, которым просто интересно узнать, каково это — быть писателем. Это вопрос получше. И тут можно просто навести на них скуку, они сразу и расхотят. Я считаю, что это мой долг — отвадить их от этого занятия. Потому что на самом деле немногие из тех, кто хочет стать писателем, хочет этого по-настоящему.

— Если все это человека не испугало и он по-прежнему хочет писать, то с чего ему начать? Как преодолеть страх чистого листа?

— Тут нельзя ткнуть пальцем и выбрать, надо просто начать хоть где-то. Единственное, что можно посоветовать, — это составить список случаев, о которых тебе хотелось бы рассказать. Делаешь какие-то короткие заметки, чтобы не забыть, о чем истории. Например, «Мама, сковородка» или «Отец в бешенстве». Просто выплескиваешь это все на бумагу. А потом от скуки или от того, что у тебя мозг пухнет от воспоминаний, говоришь себе, что сейчас что-то напишешь. Берешь тему из списка и начинаешь. И тут, конечно, нет никаких закономерностей, все очень случайно. Но почему бы и нет? Пишешь историю. Потом вспоминаешь другую, которая с ней связана, записываешь и ее. Как будто собираешь пазл и со всех сторон добавляешь детальки.

— Как насчет каких-то тяжелых моментов, о которых сложно даже думать? Что делать, если тебе кажется, что это нужно для истории, но рассказывать такое больно?

— Больно значит больно, тут уж никаких обходных путей нет. Представь, что у тебя собака тяжело больна. Ветеринар говорит, что лучше ей не станет и что ее надо убить. Значит, ничего не поделаешь, это твой долг.

Пишущая. Берта Моризо. 1891 год

Пишущая. Берта Моризо. 1891 год

— А что если, скажем, я хочу написать свою историю, но она вызывает у меня столько негативных эмоций, что вся попытка рискует превратиться в бесконечный поток ругательств? Что с этим делать?

— Не переносить этот поток на бумагу. Если у тебя получится встроить его в повествование и сделать вид, что так и было задумано, что это стилистическое решение, то можно где-то отвести душу, но только один раз за всю книгу. Иногда есть особое наслаждение в том, чтобы испортить страницу: прервать историю и тут же записать какую-то мысль, которая только что тебя посетила и которую боишься потерять. Одним читателям такие вставки очень помогают, другие ненавидят подобные приемы. Но всегда важно помнить, что ты пишешь книгу не для того, чтобы исцелиться и избавиться от каких-то своих печалей, а чтобы она дошла до других людей и была прочитана.

— И тем не менее как вы думаете, есть ли какой-то побочный терапевтический эффект оттого, что превращаешь свою историю в книгу?

— Конечно, что-то такое должно быть, потому что, во-первых, книга требует большого количества времени. Над первой частью своих антимемуаров я работала четыре года. И временами ты сидишь над печатной машинкой и думаешь: «Дурочка, сама все это заварила, сама начала, а сейчас вот тебе надо описать очень грустную сцену, и как же это сделать?» Я всегда стараюсь дистанцироваться от истории. Сначала просто записываю то, что приходит в голову, позже — перечитываю это взглядом учителя: что так, что не так, все ли удалось; откладываю и пишу дальше. Потом снова пересматриваю написанное, но теперь — с позиции еще более строгого учителя: «Неплохо, но не слишком-то и хорошо, ты можешь лучше». Думаю, все заканчивается лишь тогда, когда книга опубликована. В этот момент у тебя появляется какая-то эмоциональная реакция. Потому что тебе больше не нужно быть всеми этими людьми, которые работали над произведением.

— И какая реакция были у вас, когда вышла «This Is Not About Me»?

— Шок! Я проходила мимо магазина и увидела ее в витрине. Сначала мне стало неловко, я подумала: «Интересно, знает ли кто-нибудь, что это я?» Но потом решила, что нет, что за глупые мысли! С одной стороны, я была немножко смущена, с другой — очень довольна тем, что книга вышла. В голове промелькнуло: «Я ее написала, и мне за это ни от кого не попадет». Как правило, у всех очень личная реакция на такие вещи.

— Мне кажется, есть проблема-антипод страха чистой страницы, когда воспоминаний столько, что не можешь остановиться и постоянно что-то дописываешь. Наверное, в таких случаях авторам должен помогать редактор?

— По сути, с редактором я работаю только над рассказами, потому что мне нужно, чтобы кто-то сказал: «Тут все хорошо, больше ничего не трогай». Рассказы маленькие, но сказать в них надо так много, поэтому они не терпят приблизительности. В романе же у тебя довольно места, и время от времени можно позволить себе быть немного неточным. Кроме того, я сама очень добросовестно редактирую свои рукописи. Если тебе все же настолько повезло, что у тебя даже есть редактор (потому что такое сегодня случается не всегда), то он, скорее всего, работает над какими-то конкретными небольшими огрехами вроде того, что «вот тут прямая речь звучит как-то странно, лучше то же самое передать в описании», и так далее. Если у человека очень своеобразный стиль, то вряд ли кто-то вообще решится сильно его править. Ирвину Уэлшу никто никогда не говорил, какими должны быть романы и как над ними работать. Он мог писать их от руки (да и сейчас пишет), царапать что-то на клочках туалетной бумаги, на бумажных пакетах, но поскольку издательство было в нем заинтересовано, из этого всего собирали книгу. Поэтому если вам нужна помощь редактора и издатель думает, что у вас хорошие перспективы в плане продаж, то вам его дадут. А иначе лучше все делать самостоятельно.

Мися Годебская пишет. Пьер Боннар. 1895 год

Мися Годебская пишет. Пьер Боннар. 1895 год

— Но это ведь довольно опасно, потому что ты находишься внутри ситуации и, возможно, не понимаешь, какие моменты в книге затянуты, где ты перегнул палку и так далее.

— Тогда нужно, чтобы тебя почитал кто-то из друзей. И тут важно выбрать правильного друга; он не должен постоянно тебя хвалить, пусть лучше это будет слегка пессимистичный правдоруб. Это, конечно, не значит, что он всегда прав; важно, что какие-то места в книге покажутся ему не слишком удачными и он тебе об этом скажет, а уже твоя задача — посмотреть на них повнимательнее: «Тут действительно что-то не так?» — «Чепуха, здесь все прекрасно!» — «А вот тут?» — «Вот тут и правда лучше переделать».

— В интервью изданию Scottish Review Of Books вы говорили, что нельзя научить человека быть писателем, но можно помочь ему отточить свое мастерство. Каким образом?

— Во-первых, надо читать написанное вслух. Ваш рот быстро найдет, где там у вас проблемы, тут будьте спокойны: слишком короткие предложения, слишком длинные предложения, такие скучные предложения, что начала даже и не вспомнишь, — все сразу станет очевидным. И это, конечно, вполне можно делать самостоятельно, но мне кажется, что людям не хватает доверия к себе, поэтому они и обращаются за помощью, идут на курсы. Раньше я считала, что это совершенно бесполезное занятие, но теперь вижу, что из них тоже реально извлечь пользу. Можно и упражнения какие-нибудь поделать, почему бы и нет? Я, например, в детстве всегда записывала смешные или просто интересные разговоры, которые слышала на улице. У меня было много блокнотов с такими заметками, но тогда мне и в голову не могло прийти, что это упражнение, а не просто мое чрезмерное любопытство. Мне вообще кажется, что больше всего знаний и навыков мы получаем благодаря занятиям, о которых совершенно не задумываемся.

Фото: Юрий Терко