Большая русская литература любит «маленького человека», который постоянно оказывается то униженным, то оскорбленным. В то же время «маленький человек» не всегда отвечает большой литературе взаимностью, он любит «большую историю», представленную «великими личностями». О том, как события 1917 года вмешались в жизнь банщиков, приказчиков, кухарок и коммерсантов, рассказывает статья «Маленький человек как субъект большой политики» из сборника «#1917: Семнадцать очерков по истории Российской революции» историка, номинанта премии «Просветитель» Бориса Колоницкого.

Подвиги императоров, страдания царей, романы императриц переживаются «маленьким человеком» так, как будто августейшие особы были его предками. В свою очередь, Большая Историография пренебрегает «маленьким человеком», уделяя все внимание «элитам», которых подразделяет на «злодеев» и «героев». Между тем как действие, так и бездействие «маленького человека» часто определяет ход Большой Истории, хотя он сам не всегда это осознает.

Петербург — столица великой империи, населенная «маленькими людьми». Гвардейские офицеры и биржевые дельцы, университетские профессора и светские дамы были лишь песчинками в огромном море «маленьких людей». На третьем году великой войны это море разбушевалось. Белошвейки и банщики, горничные и пекари, бакалейщики и приказчики, швейцары и кухарки, мастеровые и дворники оказались втянутыми в большую политику — политика пришла на улицы, во дворы и в квартиры.

Февраль объявил «маленького человека» гражданином. Дворники создавали профсоюзы, прачки объявляли забастовки, прислуга часы проводила на солдатских митингах. Даже проститутки создавали свои профсоюзы. Жизнь превратилась в постоянный революционный политический праздник, а все время до переворота рассматривалось как дополитическое время, украденное «старым режимом» у простого народа. Теперь «темные силы» повержены, над Россией воссияет солнце свободы, страну ждет счастье и изобилие. Все должно как-то устроиться, появится хлеб, закончится война, снизятся цены. В России после Февраля вера в сказку революции была особенно сильной.

И многие «маленькие люди», используя возможности революции, первоначально улучшали свое положение: добивались повышения заработка, избавлялись от грубых начальников, находили управу на жадных хозяев и домовладельцев.

«Маленький человек» украшал себя красными бантами, запоем читал газеты и брошюры, бегал слушать речи Керенского, покупал граммофонные пластинки с «Марсельезой», с «Интернационалом», даже с революционным похоронным маршем.

Он слушал музыку революции на досуге, в кругу родных и друзей. Как волшебные заклинания твердил он новые слова: «демократия», «социализм», «федерация»…

К осени 1917 года «маленькие люди» с меньшим энтузиазмом относились к политике. «Царство свободы» не стало царством процветания и порядка. «Маленький человек» все меньше думал о большой политике, он напряженно размышлял о выживании собственной семьи. Вновь обострился продовольственный вопрос. Трудно достать хлеб, мясо. Практически невозможно купить молока для детей. Когда молочницы приезжали из пригородов, гремя бидонами, их атаковали истеричные толпы потенциальных потребителей. Профессиональная этика не позволяла молочницам оставить без молока постоянных клиентов, поэтому они изобрели замечательное средство: они плевали в бидон, а затем безопасно продолжали свой путь через расступившуюся потрясенную толпу, доставляя ценный продукт заказчику.

Дефицитом становилось все. Иллюстрированный журнал «Искры» специальный выпуск посвятил очередям — весь номер состоял из фотографий громадных «хвостов». Хвост дровяной, хвост обувной, хвост керосиновый. Такие огромные очереди были еще в новинку — иначе бы журнал и не печатал подобные фотографии. Если бы люди осенью 1917-го знали, что их ждет в 1918-м, в 1919-м, в 1920-м! Но если вершители «большой политики» редко обладают даром предвидения, то не следует удивляться, что «маленький человек», озабоченный поиском дров в ожидании грядущей зимы, настраивался на апокалиптический лад: «Хуже быть уже не может!». В Феврале такое настроение привело к массовому взрыву. К осени обыватель разочаровался в возможности улучшить жизнь для всех и сообща. Каждый должен заботиться о себе.

Не хлебом единым жив «маленький человек». Он жив еще и страхом. И было чего бояться: преступники в столице чувствовали себя безнаказанно. Революция освободила из тюрем множество уголовных элементов, некоторые честно старались стать достойными гражданами «самой свободной страны», но многие вернулись к привычному ремеслу, разруха той поры немало этому способствовала. Ряды профессиональных преступников пополнялись дезертирами, которые наводняли город. После разгрома арсеналов в Феврале обзаведение оружием не представляло никакого труда. Ненавистная полиция была распущена, а вновь созданная гражданская милиция оказалась не на высоте. Обыватели устраивали домовую охрану, а на улицах Петрограда участились самосуды: на месте толпа расправлялась с предполагаемыми преступниками. Неудивительно, что «маленьким человеком» овладевало настроение, которое окрестили тогда «тоской по городовому». Обыватель, как правило, не мечтал о возвращении монархии. Но он разуверился в Керенском, он разуверился во Временном правительстве, он вообще разуверился в политике.

Политические брошюры, столь востребованные весной, возвращались нераспроданными в издательства, люди ходили еще на выборы, но перестали интересоваться митингами. Такое настроение наблюдалось и среди более политизированных промышленных рабочих: активисты, желая провести собрания, запирали ворота, чтобы добиться необходимого кворума. Нарастание апатии, аполитичности было важной чертой кризиса осени 1917 года.

Но если значительная часть «маленьких людей» переставала жить политикой, то существенное меньшинство искало выход из кризиса в изменении политики. У многих для этого были причины — они стали профессиональными и полупрофессиональными политиками. В ходе революции появился новый политический класс — «комитетский класс», который укрепил свои позиции после «дела Корнилова». Депутаты Советов и комитетов разного уровня, активисты профсоюзов, национальных движений и массовых организаций почувствовали к политике вкус, они желали удержать власть в своих руках. Этот многочисленный слой реагировал на кризис иначе — он радикализировался. Вступление в партию большевиков, «большевизация» Советов и комитетов были лишь одним из возможных сценариев подобной радикализации. Активисты-эсеры все чаще критиковали самого Керенского, а то и поддерживали левых эсеров, превращавшихся в особую партию. «Левели» и меньшевики, а некоторые организации меньшевиков-интернационалистов переходили к большевикам. Росли и ряды анархистов, которые тогда действовали как союзники большевиков. Но самое важное — масса беспартийных активистов становилась настроенной все более радикально.

Значительная часть этих энтузиастов-политиков быстро проходила политическую школу после Февраля. Социалистическую, антикапиталистическую пропаганду вели разные партии — меньшевики, большевики, эсеры, народные социалисты. Издательства враждующих партий печатали одни и те же брошюры — классику социалистической пропаганды. «Бестселлером» 1917 года стал памфлет Вильгельма Либкнехта «Пауки и мухи», который рисовал отвратительный образ эксплуататора-паука, душившего в своих сетях трудящихся. Для многих активистов эта книжка была первым политическим текстом, определившим их радикальную позицию.

Неважно было, чье издание попадало в руки активиста: он «переводил» эти тексты по-своему, руководствуясь своим опытом и собственными интересами. Умеренные социалисты в этом отношении находились в сложном положении: они призывали поддержать коалицию с «буржуазией», но в то же время содействовали нагнетанию антибуржуазных настроений. Они желали избежать нового политического кризиса и в то же время распространяли революционную символику, которая, освящая процесс революции, затрудняла перевод политического процесса в русло реформирования. В выигрыше оказывались наиболее радикальные социалисты, прежде всего большевики.

Впрочем, антибуржуазная пропаганда социалистов «прочитывалась» их аудиторией еще более радикально: во всем виноваты «буржуи».

Массовая революционная конспирология, испытавшая влияние шпиономании военной поры, объясняла все трудности планетарным заговором всемогущих «буржуев»,

заставляющих голодать, мерзнуть и страдать революционный народ самой свободной страны. Выход из кризиса был простым: политическое, а то и физическое уничтожение «буржуев». «Буржуев» ругали все, и никто не желал оказываться «буржуем».

Любой достаточно состоятельный человек мог быть отнесен к этой категории, но данное понятие было еще менее определенным, а поэтому и пригодным к употреблению в самых разных ситуациях. Для солдата «буржуем» мог быть офицер. В то же время офицер мог назвать «буржуями» солдат, уклоняющихся от выполнения своего долга. Фронтовики же, как солдаты, так и офицеры, называли «буржуями» ловкачей, «окопавшихся» в тылу. Аморальность, пошлость, отсутствие патриотизма были в разных ситуациях достаточными основаниями для причисления к «буржуазии». Самым буржуазным «буржуем» был новый хозяин жизни — циничный «мародер тыла», наживающийся на военной конъюнктуре.

Даже люди, перестававшие интересоваться политикой, все чаще использовали слово «буржуй». «Маленький человек», вне зависимости от того, становился ли он аполитичным или, радикализируясь, оставался гиперполитизированным, ненавидел «буржуя». Одни были готовы рискнуть всем ради его уничтожения, а другие не желали предпринимать никаких усилий для его защиты. Все мечтали о его гибели.

Кормчие корабля партии большевиков задним числом преувеличивали свою умелость, свою мудрость. Их успех объяснялся прежде всего тем, что они смогли поймать в свои паруса страшные ветры социальной ненависти.

Где можно учиться по теме #история