Традиционными ценностями героев германо-скандинавской мифологии были война и насилие, а оправданию коллективным самоубийствам служила концепция героической «воли к смерти» (и мухоморы). T&P публикуют отрывок из книги номинанта премии «Просветитель» Евгения Жаринова «Лекции о зарубежной литературе. От Гомера до Данте» о том, откуда эти мрачные идеи в германо-скандинавском эпосе и как они повлияли на национал-социализм.

«Старшая Эдда»

Германские племена принято делить на три географические общности: западную, восточную и северную. Эта трехчленная классификация в основном признается достоверной: установлено, что восточногерманские племена обитали в долине Эльбы, западногерманские — в районе Рейна и Везера, а северные германцы — на полуострове Ютландия, откуда впоследствии отправились в Скандинавию. В эпоху Великого переселения народов германцы утвердились в Галлии, перевалили через Альпы, вторглись в Италию (лангобарды), наконец, пересекли Северное море и осели в Британии (англы, саксы). Их положение со временем настолько упрочилось, что на германские земли уже почти не отваживались посягать ни кельты, ни римляне (особенно после разгрома войска Квинтиллия Вара в Тевтобургском лесу в 9 г. н. э.). Германцы стали неотъемлемой частью новой Европы.

В 9 году н. э., после двадцати двух лет традиционных по отношению к варварским народам действий по умиротворению, сближению и приобщению к цивилизации, Рим потерпел поражение, от которого так и не смог оправиться. В Тевтобургском лесу племена во главе с вождем по имени Арминий захватили врасплох и уничтожили три римских легиона — 15 000 воинов, не считая тех, кто следовал за лагерем. Арминий приказал пригвоздить головы убитых к деревьям, известие о чем произвело в Риме должное впечатление. Силе противопоставили силу. Империя отступила за Рейн и, за исключением незначительных вылазок, оставила Германию в покое.

Теперь, спустя почти два тысячелетия, нам остается только гадать, какой могла бы стать романизированная Германия. Что, если бы она не превратилась на столетия в одну из последних в Европе зону не только политического, но и духовного отчуждения от Римского мира, от чего потомки Арминия (названного впоследствии Германом) так до конца и не отступились? Что, если бы Арминий вошел в историю не легендарным героем, а всего лишь одним из местных правителей? Что, если бы Римская империя с ее храмами, амфитеатрами и системой права расширилась до Вислы? Неужели в этом случае Европе не пришлось бы столкнуться с болезненным и тяжелым «германским вопросом»? Но история не знает сослагательного наклонения. Случилось так, как случилось. Романизации Германского мира не произошло и в 476 году н. э. германские племена через четыреста с лишним лет после этой битвы разрушат процветающую империю, и мир благодаря им перейдет в состояние варварства.

В результате всех потрясений в конце V ㄧ начале VI в. на территории Западной Европы складывается ряд варварских королевств: в Италии — королевство остготов, управляемое Теодорихом, на Пиренейском полуострове — королевство вестготов, а на территории римской Галлии — королевство франков.

Затем наметились контуры будущих наций: Западно-Франкское королевство стало Францией, с которой начала сливаться Аквитания, долгое время бывшая столь обособленной и своеобразной в королевстве; Восточно-Франкское королевство стало Германией, которая, имея четкую границу лишь на севере, испытывала искушение распространиться на запад, даже за Лотарингию, многие века бывшую яблоком раздора между Францией и Германией, унаследовавшими эту распрю от внуков Карла Великого, а также на юг, где мираж империи и идея подчинения Италии долго сохраняли свой соблазн. Эта «Тоска по Югу» перемежалась или сочеталась с «Влечением на Восток», с начавшимся натиском на славян. Италия при этих колебаниях политики испытывала угрозу и германских имперских претензий, и светских амбиций пап.

Этот тяжелый и болезненный «германский вопрос» отразится и на вековечном конфликте между Францией и Германией за владение Эльзасом и Лотарингией, что приведет сначала к франко-прусской войне 1870 года, а затем к Первой мировой, за которой через короткую передышку в 20 лет последует и Вторая мировая. А сам национал-социализм будет вдохновлен во многом романтическими штудиями Вагнера древних германских сказаний, которые, в свою очередь, настолько завладеют душой Гитлера, что он выразится в том смысле, что кто не понимает музыки Вагнера, тот ничего не смыслит в национал-социализме

Таким образом, когда мы говорим о скандинавском эпосе, об англо-саксонском эпосе, об исландских сагах, то мы говорим об общем германском мире, который исторически делился на три географические общности: северную, восточную и западную.

Ингеборг. Петер Николай Арбо. 1868 год

Ингеборг. Петер Николай Арбо. 1868 год

И в этой варварской мифологии скрывается какая-то невероятная пассионарность, которая сначала дала знать о себе падением могущественной Римской империи, затем разрушительными набегами викингов, созданием российской государственности варягами и затем страшными потрясениями всего XX века. Как сказал один из последователей учения о ноосфере Вернадского и де Шардена Чижевский в своей знаменитой книге «Земля в объятиях солнца»: многие идеи подобны вирусам. Эти вирусы могут вспыхивать эпидемиями массовых безумств, а затем на время вновь впадать в спячку до тех пор, пока не возникнет для их развития благоприятная ситуация. […]

Если говорить о болезненной прививке, которой явились для континентальной Европы так называемые Темные века, то, прежде всего, надо учесть, что процесс христианизации погасил варварскую воинственную пассионарность германских племен, придав ей некий благородный рыцарский оттенок. Такими стали литературные памятники англо-саксов «Беовульф» и поэма немцев, живших на Западе вдоль берегов Рейна «Песнь о Нибелунгах». Но совсем другое дело обстоит с наследием германских племен, поселившихся в далекой и изолированной Исландии. Здесь эта дикая пассионарность почти не угасла, ибо христианизация в данных землях была во многом формальной и слабой. Эта слабая христианизация не смогла погасить той разрушительной пассионарности, которая в раннем Средневековье взорвалась походами викингов и докатилась даже до берегов Америки в виде «слепого» открытия варварами далекого континента, который они посетили задолго до Колумба и приняли его за свою мистическую Вальгаллу, страну погибших героев, чертог, в котором, согласно скандинавской мифологии, обитают воины, павшие в бою.

Исландия была заселена германцами, выходцами из Норвегии в 870–930 годах нашей эры. Это были те самые германские племена, которые, в отличие от своих собратьев, селившихся на западе и востоке Европы, жили на севере (Дания и Норвегия). Первопоселенцы не встретили в новооткрытой ими стране никаких человеческих существ, кроме, может быть, нескольких монахов-отшельников, немного раньше заплывших туда в поисках уединения из Ирландии на своих утлых суденышках. Кельты, уже успевшие утратить свою пассионарность и забывшие героя древних саг Кухулина ради Христа, ничего не могли противопоставить германцем, для которых Один оставался еще вполне живым божеством, а, значит, вполне соответствующим и гармонично уживающимся с дикими ландшафтами этой европейской окраины. Уплывая из Норвегии, исландские первопоселенцы, представители северных германских племен, уплывали от государства. В обществе, основанном ими в Исландии, обрели новую жизнь догосударственные институты — тинг, то есть народное собрание, вече, и годорд, то есть община родового жреца — годи, который содержал местное капище и предводительствовал на тинге.

В Исландии официальное принятие христианства (в 1000 году) было полюбовной сделкой между язычниками и христианами. Благодаря этому в Исландии древняя германская литературная традиция была бережно сохранена, несмотря на свое пассионарное язычество. […]

Эта жестокость и воинственность во многом была определена суровостью климата, скудостью пищевых ресурсов, когда самое обычное существование напоминало непрекращающуюся битву с неведомыми и таинственными силами.

Не случайно германские племена называли еще людьми леса. Вся западная и восточная Европа представляла из себя в конце античного периода один сплошной непроходимый лес. Об этом писал римский историк Тацит в своем трактате, посвященном германским племенам. В частности он говорил о том, что по этим местам можно было блуждать долгие дни и ни разу не увидеть солнца и неба над головой из-за густой кроны вековых деревьев, одним из которых был ясень или тис. Суровая жизнь в непроходимой тайге и способствовала тому, что центральной фигурой всей древнейшей германо-скандинавской мифологии будет знаменитый ясень Иггдрасиль. Это древнейшее представление о мировом древе и принесли с собой в Исландию первые германские поселенцы. Дословно «Иггдрасиль» означает «скакун Игга» (Игг — один из эпитетов Одина), имя Мирового Дерева представляет собой типичный для эддической поэзии перифраз (кеннинг). Существует мнение, что имя указывает на эпизод добычи рун Одином, когда он провисел, пригвожденный к Мировому Дереву, девять суток и отдал глаз великану Мимиру, чтобы узнать тайну рун.

Исполинский ясень являлся моделью вселенной. Он покоился на трех корнях, из которых один простирался к людям, другой к исполинам (турсам), третий в Нифльгейм, т.е. преисподнюю. Под ветвями его творят суд боги, а под первым из корней находится колодец Урд‘ар, у которого живут три норны изображающие прошлое, настоящее и будущее. Богини Судьбы норны, отвечающие за прошлое, настоящее и будущее, поддерживают вечную свежесть и молодость дерева. Под вторым корнем находится колодец Гвергельмир, из которого текут реки, создавшие землю. Под третьим корнем живет водяной исполин Мимир, который так мудр, что сами боги обращаются к нему за советом. Именно к нему придет Один накануне последней мировой катастрофы, чтобы узнать свою судьбу. Но знание неизбежного не должно останавливать героя. Воинский подвиг ценится выше, чем жизнь. К героической смерти надо стремиться во что бы то ни стало. Правда Л.Н. Гумилев, рассуждая о такой пассионарности скандинавских викингов, заявляет, что они все-таки «боялись смерти, как все люди, но скрывали этот страх друг от друга, наедаясь перед битвой опьяняющими мухоморами. Современные им арабы бросались в атаку трезвыми, но неукротимые в опьянении викинги сминали и арабов, и франков, и кельтов. Особенно ценили они берсерков (подобных медведю), т.е. людей, способных перед боем доходить до невменяемого состояния и с огромной силой крушить врага. После припадков берсерки впадали в глубокую депрессию до следующего нервного срыва. В нормальных условиях берсерков не терпели. Их заставляли покидать села и удаляться в горные пещеры, куда остерегались ходить. Но в отрядах викингов берсерки находили себе применение. Иными словами, пассионарность делает яростными даже не очень храбрых людей. Значит, викинги были людьми несколько отличными от прочих скандинавов. Обладая высокой степенью пассионарности, они были нетерпимы для малопассионарных норвежцев, которые предпочитали сидеть дома и ловить селедку. Поэтому пассионарная часть популяции отпочковалась от основной массы народа и погибла на чужбине. Зато норвежские и датские воины-пассионарии разнесли славу своей ярости по всей Европе и вынудили ее обитателей защищаться».

Но вернемся к мифу об Иггдрасиле. Позднейший миф рассказывает о мудром орле на верхушке ясеня, о четырех оленях на ветвях его и о драконе Нид‘егр, подгрызающем корни его. Белка, прыгающая по дереву, беспрестанно переносит вести от орла к дракону.

Фрейя в поисках своего мужа. Нильс Бломмер...

Фрейя в поисках своего мужа. Нильс Бломмер. 1852 год

Но прежде чем мы займемся непосредственно анализом главных смысловых составляющих всей германо-скандинавской мифологии, как это нам позволит такой памятник, как «Старшая Эдда», мы должны обратить внимание, пожалуй, на самый главный элемент этой мифологии, элемент, который является основной пружиной той дикой пассионарности, последствия которой испытали на себе многие народы мира.

Этот элемент будет свойственен всем представителям арийской стихии: от древних ахейцев и дорийцев, создавших цивилизацию высокой классической Греции, до германских варваров Темных веков. Все они слепо поклонялись Фатуму, Судьбе. При этом это поклонение не имело ничего общего с восточной покорностью. Судьбе следовало бросать вызов, несмотря ни на что следовало вступать с ней в неравный бой, пытаясь из последних сил переломить ход событий. По мнению Ф.Ф. Зелинского, культ античных героев вышел из культа мертвых (Ф.Ф. Зелинский. «Из жизни идей: Гермес Трижды-Величайший»). Античный героизм всегда был отмечен неизбежностью трагической гибели. Так ведет себя Ахилл на поле боя. Он знает, что в следующий раз боевые кони привезут назад лишь его труп, но все равно рвется в бой.

Герой — это всегда потенциальный покойник,

а шире это всегда тот, кто стремится выйти за рамки дозволенного, за пределы бытия. Германские племена, в этом смысле, мало чем отличались от своих родичей ариев: ахейцев и дорийцев (спартанцев), разгромивших в свое время Трою. Можно сказать, что в своей дикой пассионарности германские племена зашли дальше греков и лишили своих асов, своих богов бессмертия. Боги должны были погибнуть вместе с людьми в единой для всех последней битве языческого апокалипсиса. Так было предначертано Судьбой. Именно эта героическая погребальная тональность и пронизывает знаменитый траурный марш из «Сумерек богов» Р. Вагнера. Эта последняя битва и является своеобразным катарсисом всей германо-скандинавской мифологии. Ее отблеск мы чувствуем в последнем бою Нибелунгов под предводительством Хагена в пиршественном зале короля Этцеля, она, эта древняя эсхатологическая битва, проявляется даже в конце одного из сезонов нашумевшего на весь мир сериала «Игра престолов» — эпизод, названный «Красной свадьбой», в котором убивают почти всех представителей рода Старков. Эта же битва дает знать о себе и в заключительных сценах третьей части «Властелина колец» Дж. Р. Толкина. А в истории — это Грюнвальдская битва тевтонских рыцарей в 1405 году и битва за Берлин в 1945-ом.

Вместо светлой и радостной картины эллинской мифологии эддические песни о богах рисуют полную трагизма ситуацию всеобщего мирового движения навстречу неумолимой судьбе. Герой перед лицом Судьбы — центральная тема героических песен. Он не заботится о своей бессмертной душе. Его волнует лишь одно: какую благородную память оставит он по себе в памяти потомков.

Все в древнем германском эпосе движется навстречу мировой катастрофе.

Герой этого эпоса хочет принять активное участие в так называемой «игре космических сил» по Ницше. Такой пафос «Старшей Эдды» можно объяснить лишь так называемой «волей к смерти», которая живет в каждом из ее персонажей. В «Прорицании вельвы» колдунья вещает Одину о близящейся роковой схватке. Надвигающаяся космическая катастрофа — это результат общего морального упадка: асы нарушили данные ими обеты, и силы зла вышли из-под контроля. С ними уже невозможно совладать. И так было предначертано с незапамятных времен. У главного бога Одина, воплощающего собой культурного героя, есть противоположность, герой-трикстер, герой разрушитель. Это Локи, представляющий собой злое, разрушительное начало, может быть, первоначально он был богом огня на что указывает его рыжий цвет волос… Локи стоит между богами и великанам и будет сражаться против богов в последней битве перед концом мира. Эта битва предопределена уже древней распрей Локи и обитателей Асгарда. […]

Нотт верхом на Хримфакси. Петер Николай Ар...

Нотт верхом на Хримфакси. Петер Николай Арбо. Около 1860 года

Мир «Старшей Эдды» — это мир непрерывных битв богов в союзе с людьми против враждебных сил природы, воплощенных в облике великанов, чудовищ и хтонических сил. Мир четко располагается вокруг могучего ясеня. Среда обитания людей ограничена небольшим пространством, отвоеванным у леса вокруг ствола мирового древа. Это Мидгард (ударение на первом слоге). За пределами Мидгарда, мира культуры, находится Удгард (буквально: «то, что находится за оградой, вне пределов усадьбы»). В состав Утгарда входят Страна великанов — етунов, Страна альвов — карликов. Кроме богов, скандинавская мифология знает духов природы, развившихся из первобытных анимистических представлений, великанов, царство которых лежит за морем, и карликов, скрывающихся в недрах земли. Великаны, олицетворяющие стихийные, разрушающие силы природы, находятся в непрестанной борьбе с богами и людьми. Карлики владеют несметными сокровищами в недрах гор и являются искусными кузнецами. Древние германцы будут буквально боготворить свое оружие, наделяя его яркими личностными качествами, а кузнечное дело будет окружено у них тайной и различными суевериями. Кузнец и колдун станут восприниматься как нечто близкое и понятно почему: они все получат свои знания обработки металлов от альвов. […]

Собираясь отомстить богам-асам и их союзникам людям, Локи приближает день расплаты, день великой битвы, названный Рагнарек. Рагнарек, или Рагнарок (нем. Ragnarök), в германо-скандинавской мифологии — гибель богов (судьба богов) и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами. Пророчество о Рагнареке, согласно мифологическим источникам, было произнесено мертвой провидицей Вельвой, которую специально для этого на время вызвал из могилы Один. […]

Битва произойдет на равнине Вигридр. Óдин сразится в битве с Фенриром и будет им убит, но сын Одина Видар тут же разорвет пасть волка (или пронзит его мечом). Тор будет биться со змеем Ермунгандом и убьет его, но и сам падет от его яда. Бог Фрейр сразится с Суртом и, отдав свой меч слуге Скирниру, погибнет; Хеймдалль — с Локи; Тюр — с псом Гармом. Видя, что ни зло, ни добро не могут победить, великан Сурт соберет всю убийственную мощь подвластного ему огня и обрушит ее на землю, закончив таким образом битву Тьмы и Света.

Но за гибелью мира последует его возрождение: выживут и поселятся на месте, где раньше была долина Идаволл (в центре Асгарда) сыновья Одина — Видар и Вали, и сыновья Тора — Магни и Моди, которые унаследуют молот Мьельнир. Возвратятся из царства мертвых и примирятся между собой Бальдр и его невольный убийца — слепой бог Хед. Выживут, укрывшись в роще Ходдмимир, два человека — Лив и Ливтрасир, которые вновь дадут начало новому человеческому роду.